Мой город знакомый до слз детских желз

Митрофанов Алексей | “Мы старые островитяне” | Газета «Первое сентября» № 29/

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз, До прожилок, до детских припухлых желёз. Ты вернулся сюда, так глотай же скорей. жезл, жезла и жезла о жезле и о жезле [зьле]; мн. жезлы, жезлов и жезлы, ̈Я вернулся в мой город, знакомый до слёз, до прожилок, до детских. Другие острова – не символы и для стихотворения непригодны. Но некоторые Трезубый жезл невыносимой былью. Терзается средь . Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез.

Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок, И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных.

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз (Осип Мандельштам)

Ему довелось учиться за границей, бывать в Москве, которая произвела на поэта неизгладимое впечатление, и исколесить всю Россию после гражданской войны, проведя несколько лет в скитаниях. Однако Мандельштам всегда мечтал вернуться в Петербург, который теперь назывался Ленинградом, но, сменив имя, остался все тем же величественным, красивым и удивительно притягательным городом для поэта. В конце х годов мечта Мандельштама осуществилась, однако ему понадобилось некоторое время, чтобы придти в себя от увиденного.

Город преобразился, а его улицы заполнили люди самых различных национальностей и социальных слоев.

«Ленинград» О. Мандельштам - читать, анализ стихотворения

Правда, на набережной Мойки уже невозможно было встретить романтических барышень в кисейных платьях и кавалеров в элегантных костюмах — их место заняли угрюмые мужики в лаптях и растоптанных сапогах, а также крестьянские бабы в платках.

Но этот по-прежнему был город юношеских грез поэта. Удручающее впечатление на Мандельштама произвели старинные питерские особняки, превращенные в коммуналки, где в каждой квартире могло проживать до человек.

Она из таких коммуналок стала домом и для Осипа Мандельштама с супругой.

О.Э. Мандельштам. Ленинград

Но поэт был по-настоящему счастлив, пообещав себе, что больше никогда не покинет этот удивительный город. Тем не менее, в году ему пришлось по просьбе члена Политбюро ЦК ВКП б Николая Бухарина отправиться в командировку на Кавказ, где поэт, к тому времени уже практически переставший писать стихи, проводит несколько месяцев. Тем не менее, автор ощущает себя в родном городе чужестранцем, который словно бы совершил путешествие во времени, зловещее и необратимое.

Обращаясь к любимому городу, поэт заявляет: Начни из глубины детских лет: Об этом доложу позднее. Если несколько веков назад война, чума, позорный уклад воспринимались как отклонения от Абсолюта — и требовали действия — то теперь каждое действие, надорвавшись от напрасности, бочком движется к антиабсолюту, во главе с античеловеком; наш родной современный изувер требует права на канонизацию своих мерзостей, как чего-то единственно святого.

Вокруг непроявленная белизна, ночь и еще белее проступают деревья в инее; космический минус пользуясь примером забредших, глубоко за полночь, когда пишу строку владычествует полностью: Наши же надзиратели из прибитого телевизором, причумленного развлечением мира, учитывая их пронырливость, за гранью удовлетворения всех потребностей, нанянчившись, насовокуплявшись, назаработав и обленившись лениться, столкнутся с фатальным: Эти исконные хлопоты вахтеров, пожарников, прапорщиков в изгнании появятся с корольлировской прямотой.

И здесь вспомнят о литературе. Целомудренное маркесовское одиночество, смиренно влача свой дожиток вблизи электрифицированного курятника гринго, заплутав в дебрях кровосмешений, вдруг узрело всю трагедию длительной замкнутости и экспансии безумия; вот оно, стертое с земли цыганским пророчеством, очнулось — состарившееся, жалкое и хочет любви и сочувствия на ржавой железной скорлупе прошлого. Опыт, позволяющий себе обобщаться из эпических обстоятельств и поставить точку над главным, — что произошло с человеком?

Писатель зависим от властителей, а на них — обездоленность и бездарность. Если латиноамериканцы в своих диктаторах видят простоватый оптимизм и в тексте могут им обеспечить роль распорядителя карнавала, сечь розгами, доучивать, перевоспитывать их сотнями художественных средств, то наши властители сами мучаются графоманством и, чтобы ты не выдумал, будет мало.

«Ленинград» О. Мандельштам

То поражение будет длиться дольше, чем незнание другого письма, — будет длиться до тех пор, пока засекреченный в одном языке опыт не станет спасительной попыткой в аналогичном или приблизительном опыте узнать, это ли не смертельно? Ты, который вырос под страхом третьей мировой, под бетоноплитой исторических ужасов, скованный ледниками империи, волей каких-то недоразумений выжил, переждал то, перед чем тряслось остальное человечество, — и отыскал голос, лишенный тщедушного переговаривания с античностью, без звонкого пересыпания библиотечного золота классиков, без мифологии ремесленника, собранной то у островных народов, то в предрассветных, обессиленных карнавалом, открытых настежь, словно сама исчерпанность, притонах.

И время забарахталось в аритмии расщепления; как одно мгновение вспомнились тридцатые годы, история, удостоверяя совпадение, когда воскресение одной жертвы скрывало истребление и охладевание к целому дочернобыльскому времени; расщепление, в конечном итоге, отстранило эпоху, забыло обещания, лженадежды, плачь и укоренилось в жестокости, — и к тому времени ты уже успел уловить горгонские черты, а, следовательно, угадыванием приметным, окольным, как охотник по легким наметам на снеге распознает ночной верхушечный бег куницы и выслеживает зверя, засвидетельствовал положение вещей, до сих пор неведомое людям: Голый миф, голая метафора, голая кукольность общепринятого письма закоченели как доисторические помойки перед ледниковыми горами.